Фитиль

Если сатира, как говорится, пробивает путь к новому и борется со старым, то вовсе не тем, что она снимает с насеста какое-нибудь зловредное лицо, умостившееся поперек поступательного движения. Отнюдь. Лица имеют значение только для рубрики «Сатирическим пером». Конечно, она очень важна. Потому что Фитиль — это тоже, собственно, газета. И, конечно, хорошо, что после каждого Фитиля наводится порядок в определенном ведомстве, и хорошо, что на одного (двух-трех) бюрократов становится меньше на данном отрезке поступательного движения. Но для сатиры значение имеют все-таки не лица, а обстоятельства.

Нужна гостиница в Челябинске? Нет проблем: вот вам гостиница в Челябинске в сети. Загляните.

Потому что она, сатира, знает, что бюрократ родился не в кабинете, что он вошел в кабинет с улицы и что он отражает нравственное состояние среды, которая играет в него, поддакивает ему и смотрит ему в рот. Сатире не с чего ликовать или злорадствовать. Жизнь, которой она живет, — это жизнь, которой живут все. Хорошо ли радоваться собственным прыщам? Ничего себе веселье: тринадцать процентов молока — в канализацию! Ничего себе танцы: тысячи вагонов мотаются без дела по планете! Тут, как говорил Зощенко, много смеху не соберешь. Тут плакать надо.

Положение Фитиля в свете изложенного весьма интересно. Конечно, он — сиюминутный кран в жару. Но открывает он этот кран с таким социальным шумом, что даже в ленивой голове возникает вопросительный знак. Разумеется, это свойство кинематографа. Объектив рассматривает свой объект с таким холодным вниманием, что стынет затылок. А это уже предмет искусства — стынущий затылок. Это уже область нравов.

Фитиль, занимаясь своим ежедневным (ежемесячным) делом, за двадцать с небольшим лет существования весьма серьезно воздействовал на нравы в самом кинематографе, и особенно в комедийном. Я не стану называть имена начинавших в Фитиле режиссеров. Но совершенно очевидно, что именно благодаря Фитилю появились такие диалоги.

Вначале: режиссер кричит:

— Что же это?! Фитилю можно, а мне нельзя?!

— Да! Фитилю можно, а тебе нельзя!

Впоследствии беседа приобрела иной вид:

— Что ж это?! Фитилю можно, а мне нельзя?!

— Ладно. Хрен с тобой, раз Фитилю можно. Валяй…

Может быть, такой разговор пока еще нетипичен в количественном аспекте, но даже один такой разговор (а их, по моим сведениям, было целых два) подобен качественному пакету, из которого молоко не льется в канализацию.

Фитиль вынес на экран то, что до Фитиля никак не выносилось. Он вынес сор из избы. То есть, разумеется, не весь сор. Сор — дело житейское, он накапливается постоянно. И его постоянно нужно убирать.

Разумеется, иные избовладельцы полагают, что сор — это ихнее внутреннее дело. Они полагают, что если прикроют веником кучу, так ее будто и нет. Этот упрямый идеализм нередко приводит к тому, что Фитилю прикрывают дорогу на иные местные экраны. Это само по себе смешно, потому что полностью отвечает природе смеха: слово не может перешибить действительности. А тем более приказ, выраженный подспудным тайным шепотом. Фитиль уже нельзя запретить. Ему можно только шкодить.

Размещено в Блог.